Не только книжное христианство

Кроме того, тогда не было других глобальных монотеистических религий. Поэтому сейчас христианство в более сложном положении, имхо». На что я возразила, что тогда существовал иудаизм (причем еще до христианства), конечно, глобальной монотеистической религией в плане охвата мира он не был и вообще на миссионерскую деятельность среди неевреев не ориентирован, и в этом смысле глобальных монотеистических религий, по сути, две: христианство и ислам. Мне кажется, знание мироустройства особой роли не сыграло, потому что никак отсутствие Бога не доказывает (в чем почему-то нас пытались убедить атеисты), а суть именно в этическом и мистическом внутреннем неприятии христианства — что раньше, что теперь. «А мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, для эллинов безумие». Так это и осталось соблазном для одних и безумием для других. Да и этика христианства на фоне несправедливости и ненависти совершенно безумна. То есть христианство не от мира сего, это своего рода вечная экзистенциальная оппозиция и бунт — а люди хотят стабильности и житейского счастья, это во-1, во-2, они не понимают и не ощущают любовь Бога — если есть болезни, войны и чудовищная несправедливость, значит, Бога нет и нет Его любви, а Иисус для них — в общем-то далекий персонаж, в лучшем случае какой-то проповедник из прошлого, и распятие и воскресение их по большому счету никак не трогают и на их жизнь не влияют, а Нагорная проповедь и заповеди остаются набором оторванных от «реальной жизни» красивостей. Я думаю, что проблема именно в этом. Они не видят в христианстве ни свободы, ни счастья, ни смысла.

Но не видеть этого им помогаем, увы, и мы. Мы не пример нехристианскому миру. В том числе и я. Мы в огромном количестве случаев не сопереживаем по-настоящему угнетенным и страдающим, голодным и несчастным, мы заигрываем с сильными мира сего. Мы не проповедуем настоящу экзистенциальную духовную революцию, революцию любви и милосердия, которой христианство и является. Во всяком случае, для меня оно было в свое время революцией — единственно верной, но с тех пор я к этому как-то привыкла. Увы. Мы не можем сказать: «Our revolution has begun» (c), а ведь апостолы могли сказать именно это. Коммунисты, анархисты и т.д. в своих претензиях по отношению к Церкви как институту были частично правы. Мы не боролись последовательно против рабовладения, например, а всячески его оправдывали. Мы не боролись против социальной несправедливости, а так или иначе пытались ее оправдать. У нас не было подлинного свободного дискурса.

Квакер Джон Вулмен отпустил на волю рабов, а почему остальные рабовладельцы-неквакеры этого не сделали? Не надо мне говорить, что Библия не осуждает прямо рабовладение (тем более что в ветхозаветные времена рабство было иным, чем во времена плантаторов в США), потому что Библия прямо не осуждает и наркоторговлю, например. Значит ли это, что христианам можно продавать наркотики? Это же абсурд. А почему тогда христианам можно угнетать, избивать, издеваться, оправдывать систему насилия? Христос сказал, что мы должны возлюбить ближнего, как самого себя. Это значит, что рабовладелец должен возлюбить раба, хозяин предприятия — наемного работника, директор тюрьмы — заключенного. Мы равны перед Богом, каждый человек достоин того, чтобы принять Божью благодать, каждый достоин любви. Это не должно быть просто словами, а для нас это стало словами!

Вот, кстати, о тюрьме. Изучая историю знаменитого грабителя Клайда Барроу, я обнаружила, что на тюремной ферме Истхем, где он отбывал срок, творились чудовищные вещи. Где были христиане, когда в Исхеме охранники издевались над заключенными? Я уверена, охранники считали себя христианами — хотя бы в силу традиции. Глава пенитенциарной системы Техаса Ли Симмонс, который все это провоцировал, может быть и даже скорее всего, считал себя христианином. Даже члены Ку-Клукс-Клан считали себя христианами, антисемиты считали себя христианами, русофобы считали себя христианами и т.д. и т.п. Как это все возможно? И как вырваться из клубка ненависти? Охранники ненавидели заключенных, заключенные ненавидели охранников, Ли Симмонс спал и видел, как покончить с Клайдом Барроу и сказал шерифу Фрэнку Хамеру: «Я хочу, чтобы ты схватил Бонни и Клайда и расстрелял их на глазах друг у друга». А вот что думал Клайд Барроу о Ли Симмонсе? Тоже ничего хорошего. Ненависть на ненависть, насилие на насилие.

Член банды Клайда Ральф Фальтс, которого в тюрьмах избивали и который, естественно, не исправлялся и совершенно не знал другой жизни, кроме воровской, то есть выходил из тюрьмы и начинал все сначала, все же нашел силы измениться, стал сознательным христианином, хвала Всевышнему, потом даже вел на ТВ программу «Исповедь» — про бывших преступников, разоблачал коррупцию в пенитенциарной системе, помогал мальчикам из приюта, чтобы они не встали на преступный путь, как он сам. Встретил ли он христиан на своем пути или обратился, читая Евангелие, я не знаю. Но факт в том, что тот же Клайд сознательных, деятельных христиан, видимо, не встретил. Бонни Паркер, его подруга и спутница, погибшая вместе с ним, в детстве ходила в церковь, где ей елейным голосом внушали правильные вещи, но что за этим стояло? Наверное, ничего, пустота или страх перед адом, где грешников поджаривают. Как ей это помогло? Никак.

Христианство — не система. Это Жизнь. Это действие. Если мы сами не живем этой Жизнью, как другие-то могут Ее увидеть? Наше христианство стало слишком книжным, а зачастую и безжизненным, в отличие от христианства апостольских общин. Если христиане сначала проклинают сталиных, а потом лобызаются с пиночетами, что должны понять и почувствовать те, кого держат в тюрьмах и расстреливают пиночеты? То, что мы лицемеры? То, что мы бесконечно далеко отошли от Евангелия? Левая диктатура или правая — это все равно диктатура. Или, если Пиночет не гнобил Церковь, то можно закрыть глаза на его преступления и даже оправдать их? Неужели для нас понятия справедливости, любви и милосердия распространяются только на тех, кто формально не подвергал христианство гонениям — хотя, прикрываясь христианством и риторикой «я борюсь с коммунизмом», можно уничтожить такое же количество людей, как и прикрываясь атеизмом и риторикой «я борюсь с буржуазными элементами и эксплуататорами». Почему одно насилие нам милее другого? Почему мы закрываем глаза и зажимаем уши? Почему нам наплевать на страдания — лишь бы нас не трогали?

Один священник мне сказал: «Вы соль земли. Так будьте же этой солью». Я могу сказать честно: я не соль земли. И я не могу своими силами быть солью. Я хочу залезть под кровать и есть там пирог. В моей душе живет некто гламурненький, я обожаю флиртовать, вкусно есть и сорить деньгами. Я не могу соответствовать первым христианам. Наши общины почти не соответствуют общинам первых христиан. Мы разобщены, гламурненьки или, наоборот, угрюмы и унылы, мы любим пиночетов и при этом не любим сталиных, мы разглагольствуем о каких-то белых и небелых расах, хотя во Христе нет ни эллина, ни иудея, мы националистичны, мы трясемся за свое благополучие, мы закрываем глаза на несправедливость, мы милосердны только к своим, мы не любим своих врагов, мы выступаем против всего плохого за все хорошее, но эта риторика никому не нужна. Мы — не революционеры духа.

Христос был распят и за гонителей, и за гонимых, и за Ли Симмонса, и за Клайда, и мы с этой позиции не можем предпочитать одного другому — то есть молиться за одного и проклинать другого, хотя, конечно, симпатизировать кому-то можем в большей или меньшей степени. Или вообще симпатизировать одному, но не другому. При этом мы должны помнить о жертве Христа, и о том, что ненавидеть мы должны само угнетение, но не угнетателя. Я думаю, необходимо молиться о том, чтобы ненавидящие прозрели, чтобы угнетатель увидел образ Бога в угнетенном, а угнетенный — образ Бога в угнетателе (хотя это гораздо сложнее), о прощении и отказе от мести, потому что наш ближний — это не только тот, кто нам приятен, или наш друг, или наш родственник, а каждый человек. И пусть это перестанет быть демагогией для большинства из нас. Я лично хочу жить в обществе, в котором будет царить братская любовь, но понимаю, что это возможно лишь в Царстве Божьем, однако хотя бы какие-то подвижки в сторону этого общества мы должны делать на Земле.

Вера Бобычка