Мы с Сергеем Крючковым сидели в камере смертников в ожидании, когда нас поведут на расстрел. Наши приговоры уже были утверждены в высшей инстанции, и все надежды остались позади. Несколько человек, находившихся в соседних камерах, уже расстреляли, приближалась наша очередь. Однажды днем в двери вдруг открылось окошко «кормушки» и заглянувший начальник тюрьмы произнес: – Возьмите и замаливайте свои грехи, – может быть, замолите. Он что-то положил в «кормушку» и удалился. Что бы там могло быть? Я добрался на коленях до двери и извлек небольшую книгу в темной обложке с золотистым тиснением – Новый Завет. 
Никогда прежде я не слышал о такой книге. Открыл наугад и прочитал строки, на которые упал взгляд: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». Позже я узнал, что это были слова Иисуса Христа из Нагорной проповеди, записанные в Евангелии от Матфея (7:12). Но тогда, стоя посреди камеры смертников с Новым Заветом в руках, я думал о другом: что же это, мои поступки возвращаются ко мне через поступки других людей? Вот сейчас я живу ожиданием приведения в исполнение расстрельного приговора... Неужели я заслужил это своими прежними поступками? Так ли это? И я стал день за днем, месяц за месяцем листать книгу своей жизни, начав с самого детства.
В нашей семье было шестеро детей, я – самый младший. Отец работал сторожем, мать портнихой и, конечно, многого у нас в доме не хватало. Может быть, отчасти поэтому мне хотелось, чтобы материальное изобилие наступило само по себе и сразу. Легкая, беспечная жизнь без труда и повседневных забот представлялась мне настоящим счастьем.
Я рано бросил школу и целиком отдался уличной жизни. Выпивать начал в 13 лет, а курить – ещё раньше. С ватагой таких же, как я, бесшабашных, хулиганистых ребят добывал средства на курево и спиртное путем воровства и мелких ограблений. Мои дружки один за другим попали на скамью подсудимых. Наконец, подошла и моя очередь.
Подвыпившей компанией мы отправились вечером искать приключений. С кем-то подрались, у кого-то сняли часы и почистили карманы. Меня приговорили к трем годам лишения свободы. Так на 19-м году жизни я впервые попал в колонию. Там демонстративно показал свой характер: постоянно конфликтовал с администрацией. Меня то и дело сажали в изолятор, но наказания не меняли моего поведения. Кончилось тем, что там же, в колонии, суд приговорил меня к четырем годам лишения свободы. Итого, семь лет.
Эта цифра произвела на меня некоторое впечатление, заставила быть сдержаннее в выражении своих чувств, но озлобленность переполняла меня. Не давала покоя мысль о том, что и в первый раз, и во второй меня осудили несправедливо. Но приходилось терпеть до поры до времени.
Наконец я оказался на свободе, приехал в родной Курск. Мне определили надзор: требовалось с семи вечера до шести утра неотлучно находиться дома и два раза в неделю являться в милицию. Это оскорбляло мое самолюбие. Теперь, оглядываясь на минувшее под впечатлением евангельской истины, я должен признать, что ко мне отнеслись справедливо, в соответствии с моей внутренней криминальной сущностью, моим образом жизни.
Семь лет, проведенные в исправительной колонии, меня нисколько не исправили. В Курске я занялся тем же, чем и прежде: собрал вокруг себя компанию криминально настроенной молодежи и подталкивал ее на путь преступлений, развращенного, порочного образа жизни. Сам, с учетом опыта, старался держаться в тени, а мои подопечные правили на темных улицах и в глухих переулках. То, что удавалось добыть в драках и грабежах, шло на спиртное, разыгрывалось в карты. И здесь я принимал самое активное участие.
Меня подловили на вечернем опоздании домой. Наряд милиции регулярно контролировал соблюдение режима. Я опоздал раз, другой... Мне сделали замечание. Третье опоздание было связано с проводами родственника в армию – я задержался на вокзале и добрался до квартиры в 19.15. Без долгих объяснений меня забрали в милицию. Последовал суд и приговор – полтора года лишения свободы. Я ненавидел всех, кто снова упрятал меня за решетку. Из-за пятнадцати минут опоздания в собственный дом?! Несправедливо! Так я думал тогда. Но теперь, с Евангелием в руках, ситуация предстала передо мной в ином свете. Пятнадцатиминутное опоздание стало всего лишь поводом, чтобы воздать мне должное за ту криминальную жизнь, которую я вел после освобождения. Просто я не попался на организации тех ограблений, которые совершали по моим сценариям и под моим руководством пьяные, озверелые юнцы в ночном Курске. Мне сошло с рук избиение до полусмерти многих невинных, беспомощных людей. Меня не поймали на карточном шулерстве, позволявшем мне выигрывать крупные суммы, не привлекли за развращение молодежи, ее вовлечение в преступный мир. Зато я попался на 15 минутах опоздания! Что ж, матерые преступники, как правило, горят на мелочах. Но полученное мною наказание за все содеянное справедливо, и у меня нет оснований на кого-либо обижаться.
В зоне под Архангельском я вел себя благоразумно, и ровно через полтора года меня освободили. Снова я в родном Курске. На этот раз моя жизнь на свободе длилась целых ...два дня! На третий, в состоянии сильного опьянения, я ввязался в драку и нанес ножом тяжкое телесное повреждение. В ходе следствия меня направили на обследование в психиатрическую больницу. Оттуда я сбежал достаточно хитроумным способом. После этого моя психическая полноценность уже ни у кого не вызывала сомнения, и мне определи наказание на «полную катушку» – восемь лет.
Ненависть переполняла мое сердце и нередко выплескивалась на окружающих. Однажды она излилась в форме озверелой драки с другими заключенными. Это произошло в конце второго года пребывания в тюрьме. Суд приговорил меня к семи годам лишения свободы, я был признан особо опасным рецидивистом.
Меня отправили в колонию «Белый лебедь», расположенную в районе Соликамска. Такое название ей дали не случайно. По замыслу ее создателей, здесь самые «крутые» преступники должны были спеть свою последнюю, «лебединую» песню криминальной жизни. Установленные в колонии порядки сломали не одного высокомерного преступника. Из 15 лет, к которым я был осужден, отсидел примерно два года, впереди – тринадцать. Мысль о побеге все больше и больше укоренялась в моем сознании, и я, в конце концов, принял решение бежать.
Готовился долго и тщательно. Понимал, что одному это не осуществить, и подыскал двоих подельников. Один из них, Таранюк, выполнял обязанности начальника деревообрабатывающего цеха. На него и сделали ставку. Замысел заключался в том, чтобы скрытно выехать с территории колонии на автомобиле, который вывозил из цеха Таранюка щепу. Это был основной вариант. Подготовили и запасной: взятие заложника, силовое давление на администрацию, при необходимости – применение оружия. Оружием запаслись основательно: в нашем распоряжении имелись три ручных боевых гранаты, газовый баллон, ножи, упаковка осветительных ракет, несколько десятков боевых патронов. Все это было надежно припрятано в каптерке Таранюка. Оба варианта постарались рассчитать до мелочей, и, казалось, успех был практически гарантирован.
Первый вариант внезапно сорвался. Таранюка за какое-то нарушение вдруг посадили в изолятор. Второй подельник запаниковал и выдал начальству план побега. Нужно было немедленно вводить в действие второй, запасной вариант. Угрожая взорвать гранату, которую держал в руке, я заставил начальника тюремного пересыльного пункта Мякишева пройти со мной к камере изолятора, где содержался Таранюк, и выпустить его. Оружие было со мной, часть его передал Таранюку. Затем мы провели Мякишева в его служебный кабинет и заставили позвонить начальнику тюрьмы. Под мою диктовку он сообщил о случившемся и передал наше требование: предоставить автомобиль и дать нам возможность выехать за пределы колонии. В Соликамске для нас уже были подготовлены место укрытия, паспорта и одежда.
Однако тюремное начальство не собиралось нас выпускать. Был разработан план нашего уничтожения. Нам предложили переговоры – мы согласились. В кабинет прибыли прокурор города и оперативный работник. В предвидении всяких неожиданностей и ловушек, мы приняли свои меры предосторожности: я взял в каждую руку по гранате, подельник тоже зажал в руке гранату. Гранаты привели в боевую готовность – для того, чтобы они взорвались, достаточно было выпустить их из рук.
Прокурор начал убеждать нас оставить преступную затею и сдаться. Я требовал, чтобы нас выпустили. Увлеченные эмоциональным разговором, мы не заметили, как оперативный работник оказался позади нас, извлек из-за голенища коротких сапог пистолет и выстрелил в моего подельника. Тот повалился. Опер тут же произвел два выстрела в меня. Стрелял в упор и …промахнулся. Может ли профессиональный военный, регулярно поддерживающий свою натренированность в стрельбе, промахнуться стреляя в упор? Оказывается, может, если этого хочет Господь. К такому выводу я пришел, размышляя в камере смертников над евангельской фразой и своей криминальной жизнью.
Но тогда в кабинете, где прозвучали три выстрела подряд, мне было не до размышлений. Смертельно раненый Таранюк, падая, выпустил из рук гранату, и она взорвалась у меня под ногами. Я рухнул на пол. Опер и прокурор метнулись к двери. В ярости я швырнул им вслед одну гранату, а другую бросил на стол, за которым сидел Мякишев. К счастью, он успел нырнуть под толстую крышку стола, которая и спасла его от осколков, он отделался легкими царапинами.
В дверях граната разорвалась позади прокурора, и осколки хлестнули его по рукам и ногам. Но смерть подстерегла его с другой стороны. В грохоте и дыму оперативный работник не разобрался, кто где. Выбегавшего вслед за ним прокурора он принял за меня, решив, что я преследую его, и выстрелил в прокурора. «Смерть наступила от сквозного ранения грудной клетки справа, повреждение возникло в результате выстрела из огнестрельного оружия», – записали позже эксперты. У меня осколками гранаты отсекло правую ногу практически по колено и стопу левой ноги.
Некоторое время спустя мертвого Таранюка и меня, находившегося в полубессознательном состоянии, выволокли во двор. – Надо его, собаку, пристрелить! – услышал я чей-то озлобленный голос. – Оставим его тут до вечера, сам сдохнет от потери крови и мороза, – возразил другой. С меня сорвали одежду и ушли. В конце ноября в Соликамске уже стояли морозы. Из моих обрубков текла кровь. Конечно, через считанные часы я должен был умереть. Сражение в кабинете произошло в обеденное время, тогда же меня и выволокли. Около девяти вечера, т.е. примерно через семь часов, я очнулся. С трудом оторвал голову от земли и сел. Посмотрел на то, что осталось от моих ног, и понял, что навсегда стал калекой.
Меня захлестнула мутная, горячая волна ненависти и злобы. В это время ко мне подошел только что заступивший на пост дежурный по колонии. Судя по всему, он ожидал увидеть мертвеца, а перед ним сидел живой человек. – Добейте меня! Добейте! – закричал я ему, выплескивая переполнявшую меня ярость. Дежурный на мгновение растерялся, затем покачал головой и удалился, чтобы вызвать скорую помощь.
Меня доставили в тюремную больницу. Врачи и следователи делали то, что должны были делать в подобной ситуации. Меня держали в отдельном помещении под замком. На ночь главврач опечатывал дверь своей печатью. Кровяное давление у меня было 60 на 40, и жизнь едва теплилась в моем обкромсанном теле. Лежа в одиночестве, я размышлял о том, что мне делать дальше. Прозябать беспомощным калекой, который никому не нужен? Это в лучшем случае. Но, скорее всего, за организацию вооруженного побега меня приговорят к смертной казни и через несколько месяцев расстреляют. Стоит ли этого ждать? Пожалуй, нет. Надо самому ускорить конец. И я решил покончить жизнь самоубийством.
В техническом отношении осуществление замысла не представляло особой сложности: надо было скрутить кусок бинта жгутом и затянуть его удавкой на шее. Это можно было сделать лежа, одной рукой. Я выбрал ночь, дождался отбоя – в больнице установилась тишина. Пора действовать. Не торопясь, снял с ноги бинт, скрутил его и… Тут раздался легкий стук в стеклянное окошечко двери. Сквозь стекло прорисовывалось лицо завхоза Александра Шевченко. Он тоже осужденный, но из приближенных к администрации.
– Сашка, хочешь чаю? – спросил он. Чай в колонии считается деликатесам, и ни одному заключенному не пришло бы в голову отказаться от такого предложения. – Принеси, – согласился я. – Только тебе ведь придется вскрывать печать. – Ничего, – буркнул он и исчез.
Вскоре в двери загремел ключ и вошел Александр с литровой банкой крепкого чая. Я выпил стакан. Он предложил хорошие сигареты. Я закурил. Потом выпил другой стакан. Он тоже пил. – Еще принести? – спросил Александр, когда показалось дно банки. –Давай!
За чаем и сигаретами мы разговорились о нашей жизни. Вдруг в здании прозвучал резкий звонок. Сигнал подъема! Незаметно, как один час, пролетела целая ночь. – Мне же надо халаты врачам приготовить! – спохватился Александр и убежал. На постели лежал скрученный жгутом бинт – он меня больше не интересовал. Откинувшись на подушку, я стал размышлять о том, что произошло. Это, без преувеличения, можно было назвать чудом. Осужденный завхоз вскрыл печать главврача только для того, чтобы напоить меня чаем?! Я хорошо знаю психологию заключенных, в том числе приближенных к администрации. Они очень дорожат своим привилегированным положением, и любой из них скорее выдаст пятерых осужденных, чем рискнет своими привилегиями. Александр Шевченко не составлял исключения. В таком случае, что же могло побудить его совершить столь безрассудный поступок? Что или Кто?
– Какая-то сверхъестественная сила... – подумал я. В то же мгновение в моем сознании с предельной ясностью прозвучала мысль: – Эта сила – Бог! В памяти ярко всплыли эпизоды – чудеса: два выстрела оперативного работника в меня в упор и оба – промах; семь часов пребывания с кровоточащими ногами на ноябрьском морозе, и не истек кровью, не окоченел; наконец, это странное чаепитие с завхозом. – Если эту силу называют Богом, то я признаю Тебя, Господи! – сказал я.
Трудно передать словами те чувства, которые я в те минуты пережил. Я абсолютно, без малейших колебаний и сомнений знал, именно знал, что это Господь проявил ко мне милость, не дав мне покончить жизнь самоубийством. И я произнес своего рода клятву: – Господи, я никогда больше не наложу на себя руки! Через полгода, в мае 1993 г., Пермский областной суд рассмотрел мое дело и по совокупности преступлений приговорил к смертной казни. В сентябре судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ рассмотрела мое дело по кассационной жалобе и оставила приговор без изменения. Все, надеяться мне больше было не на что...
Итак, мы сидели в расстрельной камере вдвоем с Сергеем Крючковым. Я был крайне озлоблен на всех и вся – и не только потому, что меня ожидала смертная казнь. Повседневная жизнь доставляла мне много страданий. Передвигаться я мог только ползком на коленях. От этого они воспалились и распухли, невыносимо болели. Я жил со стиснутыми зубами. К острым болям в ногах добавилась быстро развивающаяся астма. Она возникла после того, как у нас в камере обрушилась часть бетонного потолка. Двадцатикилограммовая глыба рухнула с четырехметровой высоты на изголовье моего топчана. Это произошло утром, сразу после подъема. Когда меня помещали в камеру, офицер, показав на трещину в потолке, мрачно пошутил: – Если оттуда свалится, то твой приговор, таким образом, будет приведен в исполнение. – Ну что ж, сэкономите на мне одну пулю, – поддержал я его шутку.
Рухнувшая глыба подняла тучу известково-цементной пыли, которой нам потом пришлось дышать не один день. С того времени и пошло. Появившиеся трудности с дыханием нарастали, превратившись затем в удушье, от приступов которого я не знал, куда деться. Меня мучила жестокая астма. Во время приступов я подползал на коленях к двери и просил караульного принести мне таблетку. Некоторые проявляли снисхождение, а иные грубо отмахивались: – Чем быстрее помрешь, тем тебе будет лучше.
Особенно сильно истязали меня удушья в бане, куда Сергей Крючков носил меня на спине. В конце концов, от бани пришлось отказаться. После этого моя «помывка» заключалась в том, что я смачивал полотенце в кружке с чаем, который приносили мне на ужин, и обтирал голову и тело. Так продолжалось несколько лет. Порой меня охватывало отчаяние, жизнь казалась невыносимой и бессмысленной. В один из таких мрачных моментов я возопил к Богу: – Господи, ну прекрати Ты мои мучения! И вдруг яркая, точно луч прожектора в ночной тьме, мысль озарила мое сознание: – Тебе дан последний шанс.
Я обомлел. Значит, Господь все видит, знает все мои переживания, и все это имеет определенный смысл, какую-то неведомую мне цель. Я не должен просить смерти, я должен жить… Обо всем этом я передумал после того, как получил Евангелие. Между тем в колонии продолжали приводить в исполнение смертные приговоры. Однажды пришли в нашу камеру и увели Сергея Крючкова. Значит, следующий на очереди я. После того, как за Сергеем закрылась дверь камеры, я, оставшись наедине, поднял голову наверх и просил: – Господи, Ты примешь меня такого негодяя, погрязшего в грехах и преступлениях?
И вдруг почувствовал, как меня душат слезы. Сорвав с постели одеяло, я накрылся им с головой и разрыдался. Мое тело сотрясалось от бурных рыданий, как это бывает с детьми. Прежде у меня, случалось, выступали на глазах слезы, но это были слезы злости, обиды или бессилия. Теперь же впервые в жизни из моих глаз текли слезы покаяния. Стоя на коленях, я каялся пред Богом во всех тех злых делах, которые совершил, и просил Его простить меня. То, что произошло в это время со мной, называется духовным рождением – его невозможно описать словами. Я осознал и каким-то образом почувствовал, что стал другим человеком. У меня вдруг пропало чувство страха перед предстоящим расстрелом. Он вообще перестал меня интересовать, словно не имел ко мне никакого отношения. В моем сознании, независимо от меня, моей воли, появилась твердая уверенность, что и после расстрела, если он произойдет, я будут жить. Понятие «смерть» потеряло для меня всякий смысл, оно вообще уже не имело ко мне никакого отношения.
У меня возникло желание сделать что-то такое, что соответствовало бы моему новому мироощущению. И я заявил, что бросаю курить. Эта весть сразу же облетела все камеры смертников, и один из соседей постучал мне условными знаками: – У тебя что, крыша поехала?! Завтра тебя расстреляют, а сегодня ты бросаешь курить? Конечно же, я не мог объяснить ему свои переживания.
Сидя в камере смертников, я регулярно, каждый день читал Евангелие и молился, как мог, изливая Господу свои чувства, переживания и страдания. Любимой моей молитвой стала молитва Господня – Отче наш... Сначала я читал ее по тексту Евангелия, потом выучил наизусть. Однажды у меня произошел сбой. Дошел до слов «...прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» – и все, дальше не идет.
– Почему бы это? – подумал я. Поразмыслив, понял. В тюрьме был один работник администрации, который доставил мне неприятность, и я затаил на него обиду, не мог простить ему. Вот это и мешало молитве. – Господи, я больше никогда не припомню ему этого, – произнес я. И молитва потекла дальше. Прошел год, другой …пятый. По истечении пятого года моего пребывания в камере смертников суд пересмотрел мое дело. Смертную казнь мне заменили на …12 лет отбывания в колонии. И прежде бывали случаи, когда смертную казнь заменяли заключением, но, как правило, пожизненным, в лучшем случае давали 25 лет. Но чтобы вместо расстрела – дать 12 лет… Это было чудо! Заслушав новый приговор, я мысленно произнес: «Благодарю Тебя, Господи, за Твою любовь и великую милость ко мне!»
На новом месте пребывания меня сначала поместили в отдельную камеру, затем перевели в общую. Согласно традиции, по случаю встречи мне предложили чай и сигареты. Мы сели за стол. Старший по камере достал пачку отличных сигарет, закурил, а пачку положил передо мной: – Бери! Это было искушение, которого я, честно говоря, опасался. Боялся, что соблазн окажется выше моих сил, и я не выдержу, нарушу данное мною когда-то слово – не курить. «Господи, помоги мне удержаться и не закурить!» – мысленно воззвал я.
Старший по камере, между тем, пустил в мою сторону струю ароматного дыма. Но что это? Я вдруг ощутил, что аромат этих дорогих, престижных сигарет мне неприятен, даже противен, а сами сигареты совершенно безразличны. Меня наполнило чувство радости оттого, что все разрешилось так замечательно. «Благодарю тебя, Господи», – мысленно произнес я. Вслух же сказал: – Спасибо, я не курю. – И рассеял рукой струйку дыма.
Много раз на конкретных примерах, в конкретных ситуациях Господь показывал мне Свою любовь и милость. Вместе с тем, однажды Он преподал мне поучительный урок. Как-то заключенные в камере стали обсуждать поведение того самого работника администрации, который в свое время доставил мне неприятность. И я не удержался, рассказал о том, что он сделал мне. Затем спохватился: ведь я обещал Господу никогда не припоминать этому человеку его зло. Но слово не воробей, вылетело – не поймаешь. На следующий день представители администрации производили в камере плановую проверку и нашли запрещенную правилами колоду самодельных карт. – Чьи карты? – спросил проверявший. – Мои, – ответил я, хотя не имел к ним никакого отношения. Просто решил выручить сокамерников, уверенный в том, что меня, инвалида, за данное нарушение слегка пожурят и не более. Но ошибся.
Начальник отдал указание посадить меня на десять суток в изолятор, причем, самый плохой, в подвальном помещении, в который уже никого не сажали, так как там нужно было производить ремонт. Меня принесли в камеру на руках, положили на нары и ушли, закрыв дверь. Я осмотрелся. В камеру стекали сочившиеся из канализационных труб нечистоты, которые покрывали пол десятисантиметровой толщей. Тучей клубились комары. К тому же, нары оказались сломанными и сильно накренились. Оставшись в этой зловонной яме наедине с полчищами голодных насекомых, я сначала озлобленно кричал и ругался. Когда же утомился, взмолился: – Господи, неужели Ты не видишь эту несправедливость? За что меня?
Еще не закончив фразы, я вдруг понял, за что именно оказался здесь – за нарушение своего обещания Ему не припоминать больше зла работнику администрации. – Господи, прости меня! – снова взмолился я теперь уже с сознанием своей вины. После этого все отведенные мне сутки наказания я пел псалмы и читал молитвы. Все это время в моей душе царили покой и радость.
Колонию посещали евангельские христиане-баптисты. Мне не сразу удалось встретиться с ними. Сначала они передали мне библиотечку духовной литературы. Я был несказанно рад ей, перечитал все книги. Затем состоялась наша встреча. Так я познакомился с Сергеем Молодьковым и Владимиром Тиуновым. Тогда мне и в голову не могло придти, что некоторое время спустя я в присутствии Молодькова приму в одной из подмосковных церквей водное крещение, а потом вместе с ним и Тиуновым буду участвовать в экспедиции «Евангелие – заключенным России», и мы посетим вместе не один десяток колоний. При первой же встрече братья по вере обратили внимание на мою проблему с ногами и во время следующего приезда в колонию вручили мне самодельный протез, изготовленный из липы – «липовую ногу». Прошел еще не один месяц. Сергей Молодьков лучше узнал меня и, будучи членом Попечительского Совета исправительной системы, обратился в соответствующие инстанции с ходатайством о моем условном досрочном освобождении.
В ходе судебного рассмотрения ходатайства прокурор сначала был настроен против меня. Я его понимал: от смертного приговора до условного досрочного освобождения слишком большая дистанция! – Ты безвыходно просидел 24 года, тебя на воле все забыли, тебе не к кому ехать, – мотивировал он свое возражение. – Почему же не к кому? Поеду к братьям по вере, они меня ждут, – ответил я. – Ну, разве что к братьям по вере, – в раздумье произнес прокурор и …дал согласие на мое освобождение!
За ворота колонии нас вышло пятеро. Те четверо не знали, куда им направиться, их ждали только проблемы. А меня ждал брат по вере Владимир Тиунов. И мы поехали в христианский реабилитационный центр, где нас тоже уже ждали. Я благодарил Господа за Его безмерную любовь и неисчислимые милости ко мне, за то, что Он вывел меня из камеры смертников и даровал мне счастливую жизнь на земле и вечную жизнь в последующем.
По рассказу Александра Шафранова записал Геннадий ИВАНОВ. Два года назад Александр умер. Из блога Андреаса Патца
блоггерам | Дата публикации: 24.10.2009 |
02.09: Мученический подвиг стал началом множества пр... (0)
02.09: В Каире открылся фестиваль суфийской музыки (0)
02.09: Папа римский призвал женщин быть активнее в ц... (13)
02.09: Обязательного изучения Библии не будет в школ... (0)
02.09: Паломники-протестанты из Армении отправились ... (0)
02.09: Завершается подготовка конференции ИТ-евангел... (0)
01.09: В Рижской католической гимназии начался учебн... (15)
01.09: К 20-летию гибели Александра Меня в Москве вы... (0)
01.09: Начали выселять людей, пострадавших из-за про... (0)
01.09: В Латвии первоклассников становится больше, а... (0)
01.09: В Армении прошел лагерь для будущих христианс... (0)
01.09: В Удмуртии состоялся тренинг по молодежному с... (0)
01.09: В израильских школах детей обучают гей-культу... (2)
31.08: Кардинал имеет право быть неполиткорректным, ... (0)
31.08: Лютеранские пасторы выражают недоверие Янису ... (0)