Действительно, сегодня кротость часто путают со смиренностью, безответностью, даже где-то слабостью. Однако, во времена Иисуса, это слово имело несколько иное значение. В распространенной по всему обитаемому цивилизованному пространству, к которому принадлежал в определенной степени и Израиль, среди образованных людей была в ходу греческая терминология. Нет уверенности, что именно это в точности имел ввиду Иисус, но очевидно, что уже первое поколение христиан воспринимало Его слова именно в контексте аристотелевской этики. А сам Аристотель определял любую добродетель, как среднее между крайностями. То же относилось и к кротости ("праотес") - которая была одним из важнейших этических терминов того времени. Кротость располагалась точно посередине между такими проявлениями человеческого чувства, как ярость (оргилотес) и чрезмерная незлобивость, карикатурное смирение (аоргезия). Иначе говоря, кротким человеком, считался тот, кто не гневается без причины, но проявляет суровость, когда это уместно.

Уже в первые века существования церкви, было сформулировано правило, согласно которому кротость означала отсутствие эгоистического гнева, когда мы впадаем в раздражение от обид, причиненных нам лично. Когда человек поддается ярости, то он и лично согрешает, и способен натворить поступков, которых он будет стесняться потом всю жизнь. Поэтому прощение личных обид - было одним из признаков человека, способного к самообладанию, человека кроткого, то есть гармоничного и умеющего контролировать свои эмоции.

Есть еще одно не менее интересное значение слова "кротость" в греческом языке. Им называли прирученное животное. осла, или лошадь, которое научилось ходить в упряжке и слушаться команд хозяина. Это важный аспект, который также помогает нам еще глубже раскрыть блаженство. Будучи слабыми и грешными людьми, мы не способны контролировать свои эмоции. И каждый раз, когда пытаемся пересилить себя - вынуждены признаваться снова и снова в поражении. Мы стараемся не гневаться - и срываемся на членов своей семьи, пытаемся быть смелыми - и боимся поставить на место хулигана, пытаемся справиться со своими дурными привычками - и расписываемся в неудаче. Естественных сил, свойственных нашей природе, недостаточно даже для того, чтобы просто упорядочить одну единственную частную жизнь. Чтобы просто контролировать одного человека - самого себя. Когда мы приходим к этому неутешительному выводу, вслед за апостолом Павлом: “Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?” (Римлянам 7:19-24) Не зря Господь, устами псалмопевца предупреждает нас: «Не будьте как конь, как лошак несмысленный, которых челюсти нужно обуздывать уздою и удилами, чтобы они покорялись тебе» (Псалтирь 32:9). Но на деле мы нуждаемся как раз в этих удилах Господних, в Его благодатной помощи, чтобы обуздать стремления нашей падшей природы. Мы нуждаемся в укрощении, чтобы обрести кротость, а вместе с ней - блаженство.

Есть и третье измерение этого блаженства. Кротость всегда является чем-то противоположным гордыне. А гордыня есть матерь тысячи грехов. Если бы люди знали все то зло, которое приносит им неукротимая гордость и потакание ей в духовной жизни?  Наша самонадеянность, презрение братьями, унижение других христиан, самоправедность и эксклюзивизм - все эти грехи исходят из одного источника. Гордость разрушает наши связи с ближними, и разрушает отношения с Богом, который “гордым противится, а смиренным дает благодать” (Иакова 4:6). Основа восточной аскетики: борьба с гордыней и страстями, которыми она управляет. Основа аскетики западной в том же самом. В этом смысле кротость есть добродетель, которая объединяет столь различные типы духовности западной и восточной церквей. А стяжание ее - помогает христианам  лучше понимать друг друга, и уметь любить другого со всеми его недостатками.

***